Юрий ПОКЛАД

ЦАРСКИЙ РУБЛЬ
Глава из повести
ПРЕДЛОЖЕНА АВТОРОМ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ НА САЙТЕ

БАРСИК И ВСЯ ЖИЗНЬ
Часть ВТОРАЯ (начало ЗДЕСЬ)

Рассказывая внуку свою жизнь, Вера Николаевна чувствовала, что история звучит вполне заурядно, ничего выдающегося не произошло, всё это давно и более интересно описано в художественной литературе. Было обидно, но приукрашивать не хотелось.
                                                                     *
В июне 1915 года бригада Елисеева приняла участие в Таневском сражении. Танев – правый приток реки Сан, пограничная река России.
«Снарядный голод» лишил русскую артиллерию возможности на равных бороться с артиллерией противника и был главной причиной нашего отступления», – писал невесте Аврелий, ещё он упомянул о том, что был вновь контужен, но легко, и остался в строю, и о том, что погиб Сергей Энгерт.
Сергей был из родовитой Санкт-Петербургской знати, барон, интеллектуал, но держался всегда подчёркнуто просто и дружелюбно, и этим понравился Аврелию. Они подружились. Когда началась война, Сергей попросил перевести его в бригаду, где служил Елисеев. Благодаря Энгерту, Аврелий полюбил стихи. На фронте они командовали соседними батареями, часто встречались, рассуждали о том, как сложится их жизнь после войны. Для Энгерта война закончилась 12 августа 1915 года, когда германская артиллерия накрыла его батарею прямым попаданием.
Аврелий застал Сергея в госпитале ещё живым, но надежд уже не оставалось. Друг лежал, закрытый простынёй до подбородка, высокий лоб его был бледен. Узнав Аврелия, Сергей с трудом приподнял правую руку и сделал указательным пальцем скупое движение крест-накрест.
Когда Аврелий пришёл в госпиталь следующим утром, ему сообщили, что барон Энгерт ночью скончался и передали его вещи, завёрнутые серую холстину: причудливо изогнутую трубку, мешочек с ароматным табаком, часы, немного денег и золотой портсигар. Аврелий удивился портсигару, Сергей никогда не показывал его. Там оказалось несколько старинных монет, Энгерт, видимо, увлекался нумизматикой и наиболее ценные экземпляры взял с собой на фронт. Аврелий сунул портсигар в полевую сумку и надолго забыл о нём.
В боях при Вильколазе батарея поручика Елисеева отличилась точным огнём и Аврелий Николаевич был награждён Орденом Св. Анны 2-й степени с мечами.
Аврелий Николаевич привык к войне и нигде, кроме неё уже не мог себя представить.
Вера Николаевна жила далеко от войны и ощущала её только по письмам Аврелия Николаевича. Она жила этими письмами, всё остальное было скучно, неинтересно, ненужно. Евдокия Григорьевна была не слишком довольна тем, что младшая дочь может оказаться замужем раньше, чем старшая, это считалось дурной приметой, она как бы отбирала таким образом счастье у старшей сестры, следовало дождаться, пока выйдет замуж она. Но разве Вера виновата в том, что Людмила отказала уже четверым? Она полюбила мужчину, который был намного старше её годами и занимал видную должность «товарища прокурора». Невозможно понять этот выбор: человеку за сорок, он лысоват, с отёчным лицом, с шеей, как у индюка, он взяточник, картёжник и пьяница. Судя по безнадёжному выражению на лице матери, Вера догадывалась, что самое страшное уже произошло: Людмила стала любовницей женатого человека, теперь можно с большой гарантией предполагать, что когда «товарищ прокурора» её бросит, а бросит он, судя по безответственному поведению, обязательно, в родном городе в жёны её никто не возьмёт.
К подругам, с которыми окончила гимназию, Вера ходила редко, разговаривать было не о чем, а жаловаться на однообразие жизни не имело смысла: так жили все. Она всё больше замыкалась в себе, тем желаннее было каждое новое письмо Аврелия. Вера перечитывала его письма десятки раз, стараясь проникнуться его заботами, трудными военными буднями, и не могла избавиться от напряжённого ожидания беды. 1916 год тянулся мучительно долго.
Высочайшим приказом по военному ведомству от 30 сентября 1916 года, за отличную службу, поручик Елисеев был произведён в штабс-капитаны. Командир бригады лично вручил ему погоны, поблагодарив за примерную службу.
Вера получила письмо в конце октября, очень обрадовалась и хотела показать его матери, но вовремя сдержала себя. На Евдокию Григорьевну свалилась новое несчастье: она поскользнулась на обледенелой булыжной мостовой и сломала ногу. Наложили гипс, нога прела под ним, болела и краснела, Евдокии Григорьевне было не до радостей дочери по поводу повышения в звании её жениха.
Вера взяла за правило внимательно читать в газетах сводки с фронта. 2-я армия, в состав которой входила бригада Аврелия, находилась на левом фланге Западного фронта, занимая рубеж обороны от реки Березина до реки Припять. Шли упорные бои, армия несла большие потери.
Невзгоды преследовали Поречневых-Иванцовых: Людмила забеременела, ещё один позор лёг на семью. Город был полон злорадными сплетнями. Нога беспокоила Евдокию Григорьевну всё сильнее, появилось подозрение на гангрену, в декабре положение стало критическим, ногу ампутировали до колена.
Аврелий Николаевич написал, что в войсках появилась необходимость открыть специальные учебные заведения для обучения взаимодействию артиллеристов и авиаторов. Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев распорядился подготовить для этой цели офицерский состав. В начале мая 1917 года Елисеева и Некрашевича направили на обучение, с Константином Некрашевичем у Аврелия Николаевича сложились доверительные, приязненные отношения.
Вера Николаевна немного перевела дух: Аврелий в безопасном месте. Теперь он писал о том, как овладевает отработкой целеуказаний авиаторов, пользованием радиотелефоном и радиотелеграфом, а также передачей сигналов цветными полотнищами и ракетами. Продолжительность курса школы для командиров дивизионов и батарей составляла четыре недели.
Месяц без войны, и опять фронт.
В июне 1917 году бригада штабс-капитана Елисеева участвовала в нанесении вспомогательного удара по Вильно. После артподготовки, пехота пошла в наступление, но, встретив ожесточённое сопротивление противника, с большими потерями, вернулась на исходные позиции. Неудачное наступление и неустойчивая политическая обстановка в стране негативно повлияли на бойцов, участились случаи дезертирства, солдаты отказывались идти в атаку, Аврелий Николаевич понимал, что с таким настроением войну не выиграть.
В конце октября 1917 года, после известных событий в Петрограде, был принят большевистский «Декрет о мире», солдаты толпами повалили с фронта по домам, началось бегство офицеров, не согласных с новой властью. Случались самоубийства. Разбегались караулы, назначаемые на охрану складов, имущество расхищалось. Аврелий Николаевич прикладывал большие усилия для того, чтобы его батарея не потеряла боеспособности.
4 декабря 1917 года было подписано перемирие, но 18 февраля 1918 года, как только срок перемирия истёк, германские войска по всему фронту перешли в наступление. Сопротивление русских частей было сломлено. Взяв Сморгонь, немцы двинулись на Минск.
Письма от Аврелия Николаевича приходить перестали, этим горем Вере поделиться было не с кем: Людмила рыдала в своей комнате, готовясь рожать, Евдокия Григорьевна грозно громыхала костылями в страшной обиде на жизнь, Николай Степанович старался меньше бывать дома, если б он куда-то уехал, домашние не обратили бы на это внимания.
В конце февраля штаб бригады, в которой числился штабс-капитан Елисеев, был расформирован, личный состав её распущен.
То, что произошло с Аврелием Николаевичем дальше, он рассказал Вере Николаевне значительно позже, писем больше не писал, дойти до адресата в этой чудовищной круговерти они не могли.
Штабс-капитану Елисееву поступило предложение: «Если хотите защитить Россию и остаться верным присяге, вступайте в Добровольческую армию». Поколебавшись, он согласился.
В Добровольческой армии чинопроизводство носило случайный характер, поэтому, когда Елисеев приказом Главнокомандующего Деникина стал капитаном, не слишком обрадовался, понимая, что капитан он не настоящий.
Аврелий Николаевич получил назначение в Темрюк, преподавателем в артиллерийскую школу. Воевать Елисееву больше не хотелось, он чувствовал отвращение к бессмысленному смертоубийству, но и преподавание в школе быстро наскучило, не оставляла мысль о том, как попасть в Сибирь, к Вере.
В ноябре 1919 года капитан Елисеев был направлен в Херсон для практического обучения учащихся школы, но в январе 1920 пришлось срочно эвакуироваться в Крым, спасаясь от наступавшей конницы «красных». Аврелий Николаевич оказался в неуютной, насквозь продутой холодными северо-восточными ветрами, Феодосии.
Ему настойчиво предлагали принять участие в боевых действиях: опытному офицеру-артиллеристу, прошедшему битвы Первой мировой войны, место на передовой. Аврелий Николаевич уклонялся от этих предложений не только потому, что не хотел воевать, но и по причине обострившейся болезни: две контузии, особенно первая, не прошли бесследно. Он страдал сильными головными болями, мог на несколько минут терять сознание, иногда нарушались зрение и слух. Едва ли в таком состоянии он смог бы, даже если б захотел, столь же успешно, как прежде, командовать артиллерийской батареей. Знакомый доктор сказал, что не исключена и частичная потеря памяти, этого Аврелий Николаевич боялся больше всего, он представлял, как, добравшись до Сибири, увидит Веру, но не сможет узнать её.
Было ясно, что Крым, несмотря на уверения барона Врангеля, не продержится долго, и дело тут не в том, что не хватает вооружения или войск, главная причина в обречённом настроении личного состава, в том числе офицеров.
В Феодосии он два раза лежал в госпитале, просился туда сам, надеясь, что врачи не позволят развиться болезням, вызванным контузиями, но у врачей было достаточно других забот, им было некогда вникать в проблемы здоровья назойливого капитана-артиллериста. В госпитале было ещё одно важное преимущество: там хорошо и регулярно кормили.
В Феодосии случилось то, о чём Аврелий Николаевич смог рассказать Вере Николаевне, лишь когда они состарились настолько, что вспоминать без опаски казалось возможным о чём угодно. Но и тогда слушать эту историю Вере Николаевне было мучительно.
В госпитале Елисеев познакомился с девушкой Сашей, медсестрой. Это знакомство преобразило его жизнь.
С давних времён Феодосия делилась на несколько районов с причудливыми названиями: Форштадт, Бакурба, Карантин, Чумка. Город имел своё лицо и был бы интересен Аврелию, если бы не гнетущая тоска, которая его преследовала. Он поднимался на Карантин, откуда можно было любоваться морем, но его красота не поднимала настроения, он чувствовал себя в капкане, вырваться из которого невозможно. Единственного близкого друга, Сергея Энгерта, убили на фронте, других друзей у него не было, он трудно сходился с людьми.
Когда головные боли становились нестерпимыми, Саша колола ему морфин, предупредив, что часто этого делать нельзя. Но после укола вместе с головной болью исчезало чувство безысходности. Иногда, обманывая Сашу, он просил уколоть ему морфин, когда голова не болела.
Саша, смуглая, черноволосая, черноглазая, весёлая – настоящее дитя Крыма, сколько национальностей перемешано в её крови, представить трудно. Саша любила стихи, и сама писала их. Аврелий тоже любил стихи, но писать не пытался, искренне восхищаясь теми, кто умеет таким образом выражать свои чувства.
Саша пригласила Аврелия в «Кафе поэтов», в небольшой подвальчик на углу улиц Земской и Новой. Небольшое помещение с низким потолком было заполнено возбуждёнными людьми, многие курили, табачный дым висел слоями. Не стесняясь друг друга, нюхали кокаин, вдыхая его через ноздри с краёв трубчатых зубочисток.
С небольшой низкой сцены непрерывно читались стихи, поэты и поэтессы нетерпеливо дожидались своей очереди. Аврелий плохо слышал и с трудом понимал смысл стихотворений, но сама атмосфера вдохновения «Кафе поэтов» ему очень нравилась.
Он познакомился с интересным человеком – Александром Александровичем Новинским*, начальником Феодосийского торгового порта, – лысоватым маленького роста с небольшой чёрной бородкой, в белоснежном форменном кителе. (*Александр Александрович НОВИНСКИЙ (1878–1950), начальник Феодосийского морского порта в 1920 году, капитан 2-го ранга; в 1920 году эмигрировал в США, попал на работу в Голливуд, снимался в 17 художественных фильмах (в ролях второго плана).. ) Говорил Новинский много и торопливо, словно опасаясь, что перебьют, касался очень любопытных вещей, Аврелий заслушался.
– Здесь слишком шумно для стихов, пойдёмте ко мне, – предложил Новинский Аврелию и Саше, – тут недалеко. Должен прийти Осип.
Он произнёс это имя с подчёркнутым уважением.
Оказалось, что Александр Александрович приглашает в свой рабочий кабинет. Управление Феодосийского торгового порта располагалось на улице Итальянской под раскидистыми «екатерининскими» липами.
По белым мраморным ступеням поднялись в полутьме на второй этаж, Новинский открыл тяжёлую дверь, включил свет. Сахарно-белые лампы, осветили обширный стол с царственным креслом, карту Крыма, таблицы морских глубин и течений на стенах, внушительных размеров барометр в полированном футляре.
Вскоре пришёл Осип – худощавый молодой человек с узким, носатым лицом и хохолком редеющего чуба на высоком лбу.
– Это гениальный поэт, – шепнул Новинский Аврелию, – когда ему не хочется подниматься на Карантин, где он снимает комнату, я даю ему ключ от кабинета и он ночует здесь.
Новинский достал из шкафа фрукты на блюде, фужеры, две бутылки вина.
– Немного красного вина, – подмигнул он Осипу, тот кивнул и понимающе улыбнулся уголками тонких губ.
Позднее Аврелий узнал от Саши, что у Осипа есть строки: «Немного красного вина, немного солнечного мая – и, тоненький бисквит ломая, тончайших пальцев белизна».
Осипу понравилось имя Елисеева, он ничуть не удивился его наличию у вполне русского по внешности человека, это невольно расположило Аврелия к поэту.
– Что вы прочтёте сегодня? – спросил Новинский Осипа.
– Нового ничего нет, – пожал тот худыми плечами, – ну, давайте вот это:

Я изучил науку расставанья
В простоволосых жалобах ночных.
Жуют волы, и длится ожиданье,
Последний час вигилий городских;
И чту обряд той петушиной ночи,
Когда, подняв дорожной скорби груз,
Глядели в даль заплаканные очи
И женский плач мешался с пеньем муз.

Читал он, высоко подняв острый подбородок, полузакрыв глаза, Аврелия взволновала чарующая музыка не вполне понятного ему по содержанию стиха, она была созвучна его настроению.

Кто может знать при слове расставанье —
Какая нам разлука предстоит?
Что нам сулит петушье восклицанье,
Когда огонь в акрополе горит?
И на заре какой-то новой жизни,
Когда в сенях лениво вол жует,
Зачем петух, глашатай новой жизни,
На городской стене крылами бьет?

(Стихотворение О.Э. Мандельштама «Tristia», 1918 год)

Новинский глядел на молодого человека с восхищением, ловил каждое его слово.
Позднее Саша разъяснила Аврелию о чём идёт речь в этом стихотворении:
– Название «Tristia», означает «печаль». Поэту Овидию цезарь Октавиан Август приказал навсегда удалиться из Рима, посчитав его стихи о любви непристойными. Овидий прощается с женой, которую видит последний раз в жизни. Он должен покинуть Рим до рассвета. Ему следовало отказаться от своих стихов, но он не стал этого делать.
– А что значит: «последний час вигилий городских»?
– Это время последнего ночного караула в городе перед рассветом.
Аврелий Николаевич старался не думать о том, что его взаимоотношения с Сашей могут продвинуться намного дальше любви к поэзии. Саша была не просто красивой – обольстительной девушкой, неистребимый южный темперамент проявлялся во всём, и Аврелий не раз ловил её недоумённые взгляды: как же так, три месяца знакомы и ни разу не поцеловались. Он не скрыл, что у него есть невеста и он с ней помолвлен, но это известие не произвело на Сашу особого впечатления: невеста, какая б хорошая ни была, – далеко, а она, Саша, – рядом.
Кроме того, Аврелий уже не мог без морфина, Саша постоянно носила в сумочке шприцы и ампулы, трудно было представить, как ей удавалось доставать это строгого учёта лекарство в госпитале. Она знала, насколько опасно пристрастие к морфину, но Аврелий становился требовательным до грубости, когда ему требовался укол, и она молча исполняла его желание.
В конце августа произошло то, чего Аврелий так опасался. Душной ночью он провожал Сашу после посещения «Клуба поэтов» к её небольшому домику на Форштадте, где она жила вместе с мамой. Аврелий не знал, что в комнату Саши есть отдельный вход, и когда она предложила войти, растерялся.
Зажигать свет Саша не стала, комната скупо освещалась тусклыми, золотистыми отблесками с улицы. Он отвлёкся, пытаясь разглядеть скромное убранство комнаты: шкаф, кровать, стулья, картины на стенах, – и когда Саша подошла к нему, невольно вздрогнул от неожиданности. Она рассмеялась и обняла его. Аврелий тоже обнял Сашу и понял, что она без платья.
– Чему ты так радуешься? – спросил он охрипшим вдруг голосом.
– Не каждой девушке удаётся стать женщиной с любимым ею человеком, – ответила она, – не всем так везёт.
В начале октября Аврелий встретил на набережной Петра Григорьевича, дядя шёл в распахнутой шинели, заложив руки за спину, в походке и во всём его облике чувствовалось нечто обречённое. Он не удивился, увидев Аврелия:
– Хорошо, что я поехал в Феодосию, а не в Севастополь, – сказал Пётр Григорьевич, – словно знал, что ты здесь. Вдвоём будет не так гадко на чужбине. Я надеюсь, ты принял решение? В Константинополь на днях должны идти пароходы «Пётр Регир» и «Аскольд».
Аврелий промолчал, и это не понравилось дяде.
– Хочешь добираться к Вере? Что ж, это твоё право, каждый волен сам распоряжаться своей жизнью, только не удивляйся, если тебя расстреляют. Тут есть человек, который делает документы, надеюсь, что с ними ты доберёшься до Сибири, хотя никто сейчас не может ничего гарантировать.
Но Аврелий никуда не хотел ехать, он собирался остаться в Феодосии по причинам, о которых невозможно было сказать Петру Григорьевичу, но когда дядя пообещал сделать документы, понял: это судьба, нужно ехать к Вере, он никогда не простит себе, если бросит женщину, которая ждёт его все эти пять страшных лет. В том, что Вера ждёт, он не сомневался.
– Сделайте мне документы, Пётр Григорьевич, – попросил он, – я буду очень вам благодарен.
Дядя огорчённо вздохнул, поняв, что бедовать на чужбине придётся одному. Он посоветовал:
– Ты прикинься больным, так меньше придираться будут. Или глухонемым, что ли.
– Я действительно болен, – признался Аврелий, – последствие контузий. Бессонница, сильные головные боли, плохо слышу.
Он хотел добавить про морфин, но решил, что не стоит.
– Красные вот-вот захватят Крым, – сказал дядя, – уходи через Керчь, там наймёшь лодку, чтобы пересечь пролив. Если повезёт, не убьют. Сейчас сначала стреляют, потом разбираются в кого.
Через несколько дней Елисеев встретил возле недавно отстроенной дачи табачного фабриканта Стамболи Константина Ивановича Некрашевича. В Добровольческой армии бывший командир 2-й батареи успел дослужиться до полковника. Некрашевич почти не изменился с 1917 года, когда они с Елисеевым вместе обучались взаимодействию артиллеристов и авиаторов, только в чёрных усах появилась соль седины.
Когда Елисеев подошёл, Константин Иванович стоял, задрав голову, критически осматривая сооружение табачного фабриканта:
– Это удивительно, Аврелий Николаевич, – сказал он, увидев Елисеева, – как можно додуматься до того, чтобы такой дворец назвать дачей.
Он, как и Пётр Григорьевич, не удивился встрече, всё белое офицерство скопилось преимущественно в Крыму. Некрашевич решил эмигрировать в Турцию, дальше, как получится, – в Черногорию или Сербию, туда, где принимают бездомных людей. Он так и не женился, близких родственников не имел, оставаться в России не было смысла.
На следующий день Елисеев познакомил Константина Некрашевича с Петром Григорьевичем, дядя очень обрадовался надёжному человеку, и у Аврелия Николаевича стало спокойней на душе.
Когда Елисеев сказал Саше, что уезжает, она ответила с вопросительно-насмешливой интонацией:
– Нам остаётся только имя, чудесный звук, на долгий срок?
Больше она ничего не сказала. Строки Осипа как нельзя лучше подвели итог их любви.
К Вере он добрался через месяц, очень удивившись, что так быстро. По пути его задерживали несколько раз, но отпускали, видя полубезумные от непрерывной головной боли глаза. Вместо молодого щеголеватого поручика с ровным пробором в каштановых волосах, с гордо вскинутым подбородком и задорным взглядом карих глаз, к Вере Николаевне вернулся неопределённого возраста человек в мятой одежде с чужого плеча, с седоватой неряшливой бородой и нервным, судорожным лицом. Этого человека терзали болезни, он плохо слышал и видел, и был мало приспособлен для дальнейшей жизни. Но Вера Николаевна ждала его, была с ним обручена и хотела стать его женой.
В семье Поречневых-Иванцовых дела шли от плохого к худшему. Людмила родила мальчика, он постоянно болел, плакал и всех измучил. «Товарища прокурора» новая власть расстреляла, как пособника буржуазии. Николай Степанович работал простым бухгалтером, денег приносил мало, кроме того, подвергался нападкам домоуправления за то, что занимал слишком большую жилплощадь. Евдокия Григорьевна измучилась, непрерывно стуча швейной машинкой, что-то кому-то перешивая. Платили продуктами, это поддерживало семью. Вера Николаевна научилась вязать, но доход приносила слабый. Людмила вообще не приносила дохода, всё её время отнимал больной ребёнок.
Появление едва живого, душевнобольного жениха Веры было воспринято домашними безо всякого энтузиазма. В качестве добытчика он выглядел бесперспективно. Его нужно было лечить, но где взять на это деньги? Они ещё не знали про морфий.
Было ясно, что выходить замуж за Елисеева Вере не только не нужно, но и опасно: Аврелий компрометировал семью, его уверения, что, служа в Добровольческой армии он ни разу не участвовал в боях с «красными», выглядели жалкой ложью, его в любой момент могли арестовать. Героические подвиги Елисеева на войне и его царские ордена в нынешнее время никого не интересовали, о них лучше было вообще не упоминать. По суровой логике послереволюционной жизни ему следовало немедленно исчезнуть, чтобы никого не ставить под удар.
Эти соображения Евдокия Григорьевна в самой категорической форме изложила дочери. Вера выслушала и успокоила мать, сказав, что как только они обвенчаются, немедленно уедут. С Евдокией Григорьевной после этих слов случилась истерика, ей ставили на лоб холодные компрессы.

                                                           *
Зинаида Петровна не спала. Услышав условный стук в батарею, она поняла, что с Верой Николаевной что-то случилось. Зинаида Петровна включила настольную лампу, собираясь одеться, подняться на второй этаж и, если потребуется, позвонить Виталию Аврелиевичу, номер его телефона она знала, но, вспомнив про кота и про то, как отшвырнула ногой Вера Николаевна половичок, осквернённый Барсиком, решила не ходить: утром всё выяснится. Приняла таблетку и заснула.

НАЧАЛО ГЛАВЫ (АКТИВНАЯ ССЫЛКА)

Повесть Юрия ПОКЛАДА «ЦАРСКИЙ РУБЛЬ»
опубликована в журнале "ПОДВИГ" №03-26 (МАРТ)
ОФОРМИТЬ ПОДПИСКУ можно
НА САЙТЕ (АКТИВНАЯ ССЫЛКА) или в отделении связи «ПОЧТЫ РОССИИ».