• Издания компании ПОДВИГ

    НАШИ ИЗДАНИЯ

     

    1. Журнал "Подвиг" - героика и приключения

    2. Серия "Детективы СМ" - отечественный и зарубежный детектив

    3. "Кентавр" - исторический бестселлер.

        
  • Кентавр

    КЕНТАВР

    иcторический бестселлер

     

    Исторический бестселлер.» 6 выпусков в год

    (по два автора в выпуске). Новинки исторической

    беллетристики (отечественной и зарубежной),

    а также публикации популярных исторических

    романистов русской эмиграции (впервые в России)..

  • Серия Детективы СМ

    СЕРИЯ "Детективы СМ"

     

    Лучшие образцы отечественного

    и зарубежного детектива, новинки

    знаменитых авторов и блестящие

    дебюты. Все виды детектива -

    иронический, «ментовской»,

    мистический, шпионский,

    экзотический и другие.

    Закрученная интрига и непредсказуемый финал.

     

ДЕТЕКТИВЫ СМ

ПОДВИГ

КЕНТАВР

 

Михаил ПОПОВ

 

 

 

 

 

СУМАСШЕДШИЙ МСТИТЕЛЬ
Глава из романа


Вскоре после того как все ушли, Леонтий Петрович попытался лечь спать. С очень большим трудом ему удалось это сделать. Просто лечь, не говоря уж о том, чтобы заснуть. Крутился в постели, истязая подушку. Как ужасно быть отцом сына-клеветника. Сынок, зачем ты так поступил, сынок? Никто, никто не может отнять у человека его судьбу-биографию. Да, я не понимал тебя, да, я разлюбил твою мать, но не хотел же я ей такого зла, никакого вообще не хотел. Мне не жаль для нее процветания. Сходящий с ума человек никому не должен быть за это благодарен. Сказавший человеку: «ты свел меня с ума» – да сгорит в геенне огненной.
Они договорились с журналистом завтра поутру отправиться на дачу к Василию Леонтьевичу и спросить у него – зачем?! Для чего было придумано все это хитрое, подлое и трусливое развлечение? Часы показывали половину третьего ночи. Петриченко обещал заехать к восьми. Значит, ждать еще более пяти часов. Тоскливо стало подполковнику от этой цифры.
Терпеть не было уже никаких сил, тем более что большая часть их была отправлена на борьбу с призраком старшего брата. Кровать казалась Леонтию Петровичу могильной плитой, под которой, налившийся соками чуждого воображения, стал распрямляться давным-давно похороненный Игнатий. Он уже встал там, в гробу, на четвереньки и силится, силится, мертвяк, приподнять трухлявую крышку. Когда Леонтий Петрович закрывал глаза, у него появлялось ощущение, что кровать покачивается.
Подполковнику трудно было отделаться от капитанского видения еще и потому, что при жизни брат был до чрезвычайности похож на него. Он мог мучить, даже не возникая в сознании лично, а подло помогая Леонтию Петровичу припомнить свое собственное лицо. А его-то бреющийся мужчина видит ежедневно.
Подполковник вскинулся и с надеждой посмотрел на часы.
 Сна не прибавилось. Раздраженная бессонница захватывала новые территории. А время выжидало. Выйдя на грань отчаяния, Леонтий Петрович вдруг рассмотрел вдалеке спасительный выход. Ведь совершенно не обязательно ждать Петриченку с его дурацкой машиной. Можно же отправиться на дачу на электричке! Ведь уже почти четыре часа. Более того, уже четыре часа две минуты.
Леонтий Петрович стал торопливо одеваться.
Отправившись бриться, он сделал еще одно взбадривающее открытие. Рассматривая свою физиономию в зеркале, пришел к выводу, что ему не следует бояться, что собственное отражение может по совместительству работать привидением Игнатия. Капитан умер молодым, и эта красноносая обветренная личина в мутном стекле не может иметь к нему никакого отношения.
Во сколько может отправляться первая электричка? В пять? В полшестого? Как добраться до вокзала?
На некоторое время эти мелкие бытовые размышления отвлекли старика от его глобального отчаяния: так примерно хлопоты по устройству поминок смягчают нам ужас потери родственников.
Но только уселся Леонтий Петрович на когда-то изрезанное и кое-как заштопанное дерматиновое сиденье в прохладном грязноватом вагоне, как все прежнее накатило на него с новой силой. Как будто угрызения совести тоже отдохнули.
По-утреннему гулко грохоча, поскрипывая, вытаскивая колеса из переплетения свивающихся и развивающихся путей, поезд повлекся в нужном направлении. Измученный, красноносый, несчастный старик в самом углу вагона с отвращением рассматривал вид за окном. Бледно-серое, покрытое изморосью утро.
Путь подполковнику предстоял не дальний. Каких-нибудь сорок минут ехать. Народу в вагоне было мало, и вели себя пассажиры так, словно понимали, что Леонтию Петровичу нужно побыть одному. Ни одного лица, только затылки. Ни один омерзительный газетчик, ни один невыносимый беженец не осквернил своим вторжением передвижной храм одинокого отчаяния.
Почти благодарностью мог бы проникнуться подполковник к такому поведению окружающей жизни, если бы имел силы задуматься над этим поведением. Он просто ехал, загипнотизированный одним мучительно разветвленным вопросом. За что ему все это? Чего от него хотят? Почему нелюбимый сын оказался такой гадиной? На кого оставить страну, если не только эти, с бритыми затылками, но и очкастые аспиранты-историки – подлецы? И что делать с братом, зашевелившимся на том свете? Может быть, он и имеет какое-то право на что-то. Но не отдавать же ему все только из уважения к тому, что он отдал Богу душу. Да Богу ли! И опять все сначала. Клубок шипящих вопросов не переставал шевелиться в сознании. Леонтий Петрович сдавливал виски ладонями, а после прятал в них глаза.
Вдруг кто-то отвратительно разодрал на две половины дверь в дальнем конце вагона. Две неприятные личности вошли внутрь. Подозрительные. Вернее, даже не подозрительные, а подозрительно посматривающие.
Что ему надо, что?! – тихонько, фактически бесшумно ныл подполковник, сам при этом не зная, к кому он обращается: к сыну или к брату. А ведь они негодяи, с усилием подумал Леонтий Петрович. С таким усилием ящерица отламывает свой хвост, уходя от погони. Сынок наверняка заявит: сам во всем виноват! Чего, мол, бросал жену-супружницу? А брат? А он вообще гад! Он скажет, что не просто обобран, но еще и убит.
– Ваш билет!
Леонтий Петрович, разумеется, не понял, что нужно двум похмельным мужикам в одной фуражке с черным околышем на двоих и с круглой железякой в грязной подрагивающей руке.
Двум подгулявшим контролерам необходимо было похмелиться, и они вышли на раннюю охоту, рассчитывая быстренько настрелять деньжат на две пары пива. Если берешь с нарушителя полштрафа, он не требует квитанции.
– Билетик ваш, – вкрадчиво дыша перегаром, сказал тот, что был в фуражке. Оба уже профессиональным нюхом уловили, что, несмотря на благопристойный вид, престарелый пассажир не владеет проездным документом. Они даже успели порадоваться тому, что он так удобно сидит – в стороне ото всех, готовый подвергнуться вымогательству.
– Платите штраф.
Подполковник продолжал молча на них таращиться, как Святой Антоний на свои видения.
– Ладно, – сказал владелец жетона, – гони пятеру, отец, и путь свободен.
– Почему? – вдруг заинтересовался таким поворотом Леонтий Петрович.
Похмельные парни немного растерялись и заволновались за судьбу «пятеры».
– Чтобы без квитка тебя отпустить, – голос контролера сделался заговорщицким, – за полцены. Понимаешь? Мы же не звери. Пенсионер небось, порядочный человек.
– Кто, я?
– Не я же, – гоготнул человек с жетоном.
– Я хороший человек? – шипел Леонтий Петрович. – Да ты знаешь, молокосос, что я вот этими самыми руками...
Через несколько секунд редкие и сонные пассажиры первой электрички стали свидетелями малопонятной сцены. По проходу между сиденьями вслед за двумя молодыми людьми, которые всем своим небритым видом старались показать, что ничего особенного не происходит, бежал прилично одетый старик и рыдающим голосом повествовал о событиях отдаленной военной поры. Старик нисколько не был похож на инвалида-попрошайку, требующего к себе внимания ввиду своих давнишних подвигов. Внимания и жалости. Наоборот, этот ветеран утверждал, что он был зверь на войне, не жалел немцев, не видя в них людей, и особенно напирал на историю о какой-то белотелой и прямодушной немке, застреленной им якобы за невозможные антиоккупационные речи. «Из парабеллума, парабеллума, парабеллума!»
Эту историю он, все рьянее рыдая, изложил раза три. Каждый новый вариант, взбираясь по спирали стариковского воображения, становился все более жгучим в сравнении с предыдущим. Обрастал жуткими подробностями. Рассказчик возводил на себя все более немыслимые обвинения.
Контролеры убыстряли темп своего бегства, матерясь вполголоса, искренне и справедливо недоумевая: что это за жизнь пошла такая, кругом одни психи! Стоит в рассуждении пятеры подойти к совершенно безобидному старичку, как проваливаешься в историю с опасным сумасшествием на дне.
В речи старика они не вслушивались и были не в состоянии оценить нравственный их пафос. Им даже той смелой, прямодушной немки не было жалко, несмотря на всю ее белотелость. Что касается других, неподвижных пассажиров, у них было еще меньше шансов адекватно воспринять произносимый текст, ибо ни одному вагону он не достался целиком, был длиннее любого из вагонов. Некоторые особенно яркие тирады и восклицания тратились на межвагонные грохочущие переходы, гибли в заплеванных тамбурах.
Наконец беглые контролеры поняли, что отделаться от шумно исповедующегося «зайца» бегством они не смогут. Тогда они подгадали момент, когда поезд затормозил возле очередной пустынной платформы, и попытались как раз настигшего их запыхавшегося дурака выкинуть вон. Но ничего не получилось. Леонтий Петрович схватил цепкими пальцами форменный рукав и выпал на платформу с одним из контролеров. Второму ничего не оставалось, как, матерясь, выскочить следом. Двери вагона закрылись, и поезд с торжествующим шумом начал набирать ход.
– Ах ты, сука! – крикнул контролер, лежащий на подполковнике, и легко было догадаться, что это заявление относится не к поезду. Через несколько секунд взбешенные молодые люди вдвоем и наперегонки били отвратительного прилипчивого дедка. Но, слава Богу, им удалось нанести ему всего лишь несколько ударов. Оказывается, на платформе оказались, и совсем неподалеку, Бухов с Русецким. Они не могли позволить, чтобы над их педагогом позволили себе измываться какие-то похмельные хмыри.
Несколько профессиональных движений – и парни в неполной униформе остались лежать возле деревянной скамейки на перроне, все сильнее удивляясь тому, чем оборачивается их сегодняшняя предприимчивость.

Леонтий Петрович пришел в себя под покосившейся липой. Он был усажен на холодный камень в тылу киоска, тоскливо пахнущего мочой. Вокруг валялся мусор, обычно сопровождающий места народных выпивок. Над учителем наклонялись его ученики, вид у них был одновременно и озабоченный, и недружелюбный. Скоро выяснилось почему.
– Ну, как голова? – просипел Русецкий и вытащил из кармана пачку сигарет. Вопрос в первую очередь коснулся головы, потому что на ней было много следов обувного происхождения. А она, голова учителя, была сегодня особенно ценна для Бухова с Русецким. И не потому, что являлась кладезем житейской и педагогической мудрости. Ею Леонтий Петрович должен был вспомнить что-то чрезвычайно для них важное.
– Болит, – поморщился и вздохнул Леонтий Петрович, – болит, Боря.
– А меня как зовут? – спросил Бухов.
Подполковник снова поморщился и вздохнул.
– Саня.
– А Рома где? – вкрадчиво прошептал Боря.
Леонтий Петрович медленно пожал плечами.
– Не нашел. К сыну еду.
Бухов тупо потер лоб, силясь что-то сообразить.
– Он ваш, что ли, сын?
– Кто? – искренне не понял, о чем идет речь, подполковник.
– Ну, Банан, Банан! – зло пояснил Русецкий, – ну, Ромка, он правда ваш сын?
– Рома? – Леонтий Петрович улыбнулся, вспоминая, что об этом его спрашивают уже не первый раз, – мой сын Вася.
– Какой еще, блин, Вася? – зарычал Русецкий.
– Мы Рому ищем, Рому! – пытаясь оставаться человеком, говорил Саня Бухов.
– А Васю не ищете?
– Перестань, старый, перестань. Где Банан? Ну, Рома твой? Он нам репу парил, а ты ему помогал.
В результате дальнейших нервных разборок выяснилось, что три недели назад Банан (Рома) «свинтил» какой-то «общак» и очень здорово «замотал» след. Настолько хорошо, что догадались об этом буквально позавчера. Бухову с Русецким, как бывшим дружкам Банана, велено было в этом разобраться, а разобравшись – рассчитаться. Вот они и взяли под наблюдение квартиру своего учителя, уверенные, что он выведет их на потайное Романово логово. В особенно ядреных и совершенно не воспроизводимых словах и выражениях было изложено возмущение тем, с какой подлой ловкостью он, Леонтий Петрович, старый «кент», дурачил их целых десять дней. По их мнению, Банан на такие выдумки ни в коем случае не был способен. Но всему, даже самым изощренным хитростям, приходит конец, и теперь пора выкладывать все начистоту, а то будет очень, очень плохо ему, Леонтию Петровичу Мухину, их учителю.
Но никакие речи не могли рассеять серо-коричневый туман в голове подполковника. Он с трудом различал нависших над ним молодцев и абсолютно не понимал, о чем они с ним говорят. Даже прямые, более-менее человеческим языком выраженные угрозы не пронимали его. Старик трагически улыбался и непреднамеренно подмигивал. Они говорили ему, что у них нет выбора, что их самих прирежут, если они не найдут Романа, что он зря притворяется. Пусть не рассчитывает на то, что они когда-то его уважали; они не побоятся надавить ему на мошонку, если он будет продолжать в том же духе.
Леонтий Петрович понимал все меньше, и улыбка его становилась все шире и оскорбительнее. Наконец Русецкий, и в лучшие времена не отличавшийся выдержкой, угрожающе покашлял, встал с корточек и, сказав как-то особенно сипло: «Ах ты сука!», ударил учителя кулаком в переносицу.


Роман Михаила ПОПОВА «СУМАСШЕДШИЙ МСТИТЕЛЬ»

и послесловие Сергея ШУЛАКОВА "МЕЛКИЙ БЕС"
опубликованы в журнале «Детективы «СМ» №02-2016г. (выходит в апреле)

 

Статьи

Посетители

Сейчас на сайте 310 гостей и нет пользователей

Реклама

Патриот Баннер 270

Библиотека

Библиотека Патриот - партнер Издательства ПОДВИГ